Е2 знакомы дурочка аккорды

Текст песни Е2 Знакомы - Пусть перевод песни, слова, song lyrics

е2 знакомы дурочка аккорды

Е2 Знакомы - Без вдохновения · Е2 Знакомы - В 4-х Е2 Знакомы - Дурочка · Е2 Знакомы - Едва Е2 Знакомы - Почему ты рядом с ним · Е2 Знакомы -. Е2 Знакомы - Я твой дурачок, а ты моя дурочка. Яндекс.Коллекции Текст песни: ДУРОЧКА Видео Егор Летов - Про дурачка. Похожее видео. Е2 знакомы дурочка аккорды: мод naruto c для minecraft 1 6 4. Е2 Знакомы: Сплин, С меня хватит, Буду Вуду и другие песни. Вся дискография, Радио.

Вариант средневзвешенной оценки мне не совсем понятен: Сумма баллов за модуль это два месяца или контрольную точку это месяц имеет также свой диапазон и, соответственно, важный смысл. Смысл в том, что студент должен по каждому модулю "вписаться" в требуемый диапазон, то есть получить некий минимум баллов. Но как при этом взвесить виды контроля с разной значимостью в модуле или точке? Пятерка за активность на занятии и тройка за курсовую - как их средневзвесить?

Может я что-то не знаю? Понять пока не могу. Но я, вроде, придумал выход, который позволяет выкрутиться, не нарушая идеи нашего Положения в общем-то, вполне логичного. Максимальный балл, который может получить студент в семестре за посещаемость у нас небольшой и равен 4,8.

Величина незначительная в балльной шкале. Если назначить ее равной 5 баллам в свойствах модуля Посещаемость дробные баллы не учитываютсято ничего особо страшного не произойдет. Короче говоря, резковатые духи, но я так люблю Лерочку, что не могу их выбросить. Давай я тебя чуть-чуть подушу, вот так, вот так В тот вечер, тихий, отстраненный, с высокими потемневшими небесами и листвой, намекающей на осень, мы отправились в городской театр.

Дорогой Вера объясняла мне, что театр теперь далеко не тот, что был. Играла великолепная красавица Лекалова, она рано скончалась, бедняжка, от чахотки, но говорили — несчастная любовь, играла Комиссара не хуже Коонен, хотя я и не видела Коонен, но думаю, не хуже, а когда она говорила Алексею: Я очень, детка, люблю театр, не правда ли, здание нашего театра похоже на сфинкса или на спящих львов в Ленинграде, зрительный зал — как запрокинутая грива, а вот эти два подъезда по бокам вроде лап Шли гастроли одного из московских театров.

У бокового служебного подъезда толпились театралы в надежде получить контрамарку или автограф знаменитости. Должно быть, Вера в своей невероятной шляпке походила на старую актрису, уже готовую к выходу на сцену, — толпа почтительно расступилась перед нею, и мы вошли в вестибюль.

Старая дама в черном шелковом платье и на высоких шпильках чистила ручным пылесосом чучело огромного медведя.

е2 знакомы дурочка аккорды

Увидев Веру, она приветливо заулыбалась и сказала, чтобы мы шли в зал на ее место, там есть свободные стулья. В пору расцвета их отношений с твоей мамой они до глубокой ночи пропадали в здешней костюмерной, играли там в переодевания В театре собрана большая коллекция костюмов. Из реквизитной они приносили канделябры, веера из страусовых перьев, драгоценные ларцы, картонных лебедей на блюде.

Он рисовал твою маму и себя в сценах из каких-то невообразимых спектаклей, известных лишь им одним. В сущности, они оба были еще совершенные дети Прежде чем очутиться в зале, мы долго пробирались за сценой через бутафорские катакомбы мимо макета крепостной стены с бойницами, осенней рощи из папье-маше, плексигласового пруда, в прорезях которого торчали плоские лебеди на палочках.

Зал театра был заполнен разряженной публикой. Повинуясь невидимому реостату, свет медленно и согласно начинал угасать, оставляя нам несколько секунд на то, чтобы успеть заглянуть в программку.

Это была грустная американская история о двух сестрах из благородной, но разорившейся семьи. Одна из них примирилась с пошлым существованием, которое было предначертано ей судьбой, а другая —. Ту, другую, играла нервная, хрупкого сложения артистка, и сразу становилось ясно, что это ей суждено рухнуть в финале под грудой аляповатых декораций.

В каждой сцене ее пригвождали и преследовали, стреляли в нее из револьвера, пока наконец она не застыла безжизненной бабочкой в газовом платье в руках грубых американских санитаров.

Тогда мы все принялись неистово приветствовать ее гибель, и актриса, отделившись от своей героини, как от собственной тени, стала прижимать руки к груди и кланяться. К концу спектакля она очень устала, эта артистка, еще не очнувшись от своей американской смерти, она принужденно улыбалась. Мы вышли из театра и уселись в театральном скверике перед фонтаном. Ивы свешивали в него длинные гривы, и по строгой воде уже плыли опавшие листья. Я рассказывала Вере о слепых, хоть у меня и было опасение, что она, как человек восторженный, чрезмерно и неправильно отреагирует на мой рассказ.

Вера засыпала меня вопросами. Могут ли они себя обслужить? Что это за ноты, по которым разучивают музыку?

Есть ли у них еще друзья среди зрячих? Неужели у всех абсолютный слух? Это хорошо, это правильно. Наличие у некоторых людей абсолютного слуха, продолжала Вера, может удержать мир от катастрофы, как и музыка. Вот, например, она, Вера, живет в сплошном музыкальном потоке, все время что-то про себя напевает, чтобы не слышать улицы. Вера указала мне на небольшое открытое кафе, где кофе подавала в крохотных чашках неудачно крашенная блондинка. Детство Веры пришлось на те времена, когда поползли по лицу земли одна за другой эти целлулоидные ленты с шелестящими, словно конфетная обертка, событиями и страстями, которые озвучивали сидящие в темноте таперы-импровизаторы.

Таперы аккомпанировали беспорядочному движению наступающей эпохи бурей безумных, надрывных, какофонических аккордов. Это была новая музыка, сыгранная новыми пианистами. Позже Вера на своей шкуре поняла, что это такое, когда Брамса приспосабливают к пожиранию устриц, а Бетховена — к пальбе из револьвера. Музыка вместе с целлулоидной лентой накручивалась на валик кинопроектора. Целлулоидные мифы, целлулоидные миры, ограненные ювелиром-оператором для вечного сияния вечного времени, — они докатились и до нас из канувших в Лету эпох, как бильярдные шары, их еще долго будут выносить волны перемен из архивов и фильмотек Сухим солнечным днем веселый Ленин прогуливается по Кремлю с Бонч-Бруевичем, держащим пухлый портфель совслужащего, и Ильич показывает оператору, куда попала эсеровская пуля.

Маяковский с закушенной папиросой в клубе театральных работников нацеливает кий на бильярдный шар. Сутулый Горький усмехается с подножки вагона — прожившись в Европе, он окончательно вернулся на родину. Веселый Чкалов на аэродроме пожимает руки Москвину и Алексею Толстому — еще недавно он летал опрокинув самолет колесами вверх. Все улыбаются, радостно жестикулируют Колонны матерей в белых полотняных юбках проносят на плечах детишек — ровесников Октября, за ними движутся костюмированные народы СССР, медленно проезжают грузовики с живыми картинами: Человеческий глаз распахнут, как щель копилки, в которую, толпясь, проскальзывают картины — чем ярче и доходчивей, тем вернее.

На передний план выплывает все, что имеет форму, что прошло режиссуру, оттесняя, отбирая у сердца догадку, что прозрачность и есть несущая конструкция бытия, к которой, как пузырьки воздуха, лепятся души, над оболочкой вещей такие играют зарницы, но человеческий глаз не спешит их увидеть. Возвращаясь домой поздно вечером, обессиленная, падала на скамейку у вешалки, прижималась лицом к отцовской шубе и тихо проливала слезы. Нянька Алевтина выскакивала в прихожую, снимала с замерзших Вериных ног боты и растирала ее ступни своими сильными руками.

Всю жизнь отдала этим талантливым журналистам, замечательным актрисам, бесстрашным героям, умницам, говорунам, фантазерам и мемуаристам, борцам за счастье всего человечества и женскую эмансипацию, это им, образованным, интеллигентным людям, она прислуживала как бессловесная раба, чернорабочая, о которых с такой болью и общественным пылом писал в газетах ее воспитанник Саша, старший брат Веры, впоследствии погибший в конной атаке под станицей Великокняжеской.

Чистота в этом доме была делом ее рук, здоровье детей — плодом ее неустанных забот, они, конечно, не придавали никакого значения еде, но аппетиты при этом имели отменные, да, эти великодушные культурные люди задушили ее, замучили так, что в свои пятьдесят она казалась старухой, но теперь они сами попались в собственные сети, то-то ты теперь и ревешь, Веруша, уткнувшись лицом в отцову шубу, которую надо потихоньку продать, если б не я, вы бы все пошли по миру с вашими театрами и роялем, который, к слову сказать, тоже могут реквизировать, если ты не зарегистрируешь его в этом твоем, тьфу, не выговоришь, безобразе К инструменту Вера долго не подходила.

Не было ни сил, ни времени, к тому же приторные вальсики и марши, что она выбивала, глядя на киноэкран, из угрюмого черного пианино, разъедали ее руки, как щелок. Днем она стучала на машинке, вечером на фортепиано, все перепутывалось, иногда ей казалось, что печатает она на пианино, а иногда, напротив, играет какую-то странную пьеску на печатной машинке Тем не менее Вера в это время умудрилась выйти замуж за скрипача из бывшего отцовского оркестра, рассеянного по тихим углам, по мышиным норам, и спустя год родила Андрея.

В браке она прожила два года. Начался нэп, ее муж пристроился играть в пивную. Хозяин платил нанятым им куплетистам и музыкантам по двадцать пять копеек с пробки, то есть с одной выпитой посетителями бутылки пива.

Однажды муж собрал свои пожитки и ушел от Веры к немолодой владелице пирожковой, состоявшей в родстве с хозяином пивной. У нас обеих были маленькие дети, и мы подружились После того как ее семью уплотнили в восемнадцатом, Вера занимала две комнаты с прихожей, заменявшей ей кухню. Во второй комнате когда-то жил Андрей, там все осталось так, как было при. Вера входила туда только для того, чтобы вытереть пыль или поставить в глиняный кувшин на просторном письменном столе розу.

Андрей был театральным художником. В письменном столе лежало множество папок с пожухшими эскизами к спектаклям, на обложках было написано: У Лауренсии и Дианы было лицо моей мамы. Стул, узкая кушетка, две полки с альбомами репродукции — вот и все убранство комнаты. Сидя в этой комнате, я закрывала глаза, представляя себе Старопочтовую с ее деревьями и домами, соседей, знающих меня с пеленок, Веру и Тамару, которые бы нянчились со мною, маму, отсюда никуда не уехавшую, Андрея, этого человека с кроткими, скорбными глазами, увеличенными линзами очков, фотография его висела над письменным столом Я отходила в угол комнаты, глаза Андрея внимательно следили за мною.

Я ложилась на кушетку — и снова встречалась с ним взглядом. Такой взгляд должен быть у отца, не спускающего глаз со своего ребенка. Я бы любила запах шубы своего прадеда-дирижера, если бы она, конечно, сохранилась Я бы читала Толстого в Верином кресле, училась играть на ее рояле Вера почти три десятилетия учила девочек музыке и слыла отличной преподавательницей. Моя жизнь тихо протекала бы в берегах Старопочтовой улицы, как мирная река, и мне не пришлось бы утолять свою жажду путешествий.

От Веры я узнала, как Андрей выбрасывал из окна цветы, которые его матери дарили поклонники. Мне было больно смотреть в окно, как они лежат на снегу Я еще и еще раз внимательно просматривала рисунки Андрея: Глумов, скособочив подвижную физиономию, как бы насвистывал начало арии Папагено Все это были мелодически-осязаемые образы — словно рисованные звуками, а не карандашом Вера вздыхала после моих слов: Андрей был прирожденным мелодистом, романтическим мелодистом, как Григ, но, увы, карандаш попал в его руки прежде, чем Вера, покончив со своим наробразом, снова села за инструмент.

Андрей в детстве был предоставлен самому себе, сидел дома в одиночестве, озвученном лишь перезвоном трамваев, и черкал себе на листках бумаги. Вера долго не обращала внимания на то, что сын дни напролет что-то рисует. Однажды пригляделась к рисункам сына и решила показать их одному знакомому художнику, отчасти театроведу. Посмотрите вот эти фигуры — они одеты в рединготы, боливары, епанечки, плис, помпадур, левантин.

Где он мог видеть эти наряды? Судя по рассказам Веры, Андрей любил музыку не так, как мы все, простые любители, а как-то тоньше и изощренней, как любят ее профессионалы-теоретики. С огромного древа музыки он срывал один лист — и вертел его в руках, изучая, препарируя своим изысканным, раздраженным слухом, смакуя отдельные полутона и оттенки. Наш слух, например, чувствует себя оскорбленным, если исполнитель вдруг прерывает начатую пьесу, в которую мы уже успели вжиться, настроиться на ее развитие, Андрей же постоянно останавливал свою мать, играющую на рояле, и просил повторить для него ту или иную полюбившуюся модуляцию.

Он мыслил себя не в потоке музыки, как моя мама и Вера, а в отдельной музыкальной фразе. Андрей так и признавался Вере, что иногда, особенно за рисованием, ощущает себя тем или иным лирическим высказыванием, музыкальным афоризмом, восходящей секвенцией, побочной темой одной из моцартовских симфоний, вращающейся в пределах квинты си-бемоль — фа, которую выпевает валторна Поэтому и пластинки, сохранившиеся у Веры с тех времен, невозможно слушать: Моя мама всерьез сердилась на него, когда он подымал иглу и возвращал любимую мелодию в исходное состояние, не давая ей дослушать вещь до конца.

Ей казалось, будто Андрей варварски расчленяет живое тело музыки. То же чувствовала и Вера. Но Андрей не церемонился с чувствами женщин, и в этом он походил на моего отца. То, что казалось ему симфоническим пейзажем, озаренным неповторимыми мелодическими медитациями, ради которых он останавливал мчащийся на всех парах состав того или иного произведения, в ощущениях мамы представало чуть ли не музыкальной катастрофой, террористическим актом, осуществленным холодной, безжалостной рукой.

Точно таким же образом Андрей часто пресекал ее сердечные порывы, добиваясь от мамы повтора одной и той же насущной для его слуха темы — что она вышла замуж за моего отца по глупости, по молодой глупости и легкомыслию, а вовсе не из-за любви В такие минуты он походил на хрестоматийного лицемера, который, чтобы обмануть другого или себя по-крупному, беспредельно искренен в мелочах, в описании подробностей, доказывающих, что он не лжет и не таит камня за пазухой. Мы с нею всматривались друг в друга, как две вот-вот способные разминуться души — одна еще не достигла земли, другая готовилась к возвращению на небо.

Андрей однажды промелькнул передо мною в окне последнего ночного трамвая: Любовью к музыке мама была обязана общению с Верой, и только с Верой. В филармонию мама ходила с нею, сын же ее был вечно занят в театре. Вера упомянула о маминой привычке прикрывать ладонью глаза, когда она слушала музыку, и я была вынуждена ей поверить. Вера рассказывала о маме, а я на каждом шагу прерывала ее восклицанием: Это не похоже на маму! Она, как и Бетховен, мечтала жить тысячекратной жизнью. Я готова поклясться на Толстом, что Это мама рассказывала тебе про.

Это я была больна такой болезнью. Но она у меня прошла. Я полюбила жизнь, как в конце концов начинаешь любить человека, за которого в молодости выходила без большой страсти. Я помню твою маму с детских лет. Их возвышенная дружба с Андреем Все считали их женихом и невестой, но потом Андрей уехал учиться в Москву, и появился твой папа Да, тогда она немного угасла, а когда муж оставил ее — за год до войны, — мама снова ожила, стала прежней.

Мы вместе проводили Андрея на фронт. Во время оккупации я играла вальсы югославским офицерам, а мама работала прачкой Потом, когда пришли наши, мы вместе расчищали развалины, ждали писем от Андрея. Они вдруг пришли целой лавиной — накопились где-то на почте за время оккупации Потом он вернулся после госпиталя, мой бедный сын, это было в сорок четвертом, мама тогда уже работала в школе, и между ними началась любовь.

Какая это была любовь! Верина рука легла мне на затылок. Мы даже не знали — где. Знали только, что путь туда лежит через Москву. За день до отъезда она пришла ко мне Мы не смогли ему сказать Почему ты не удержала ее? Зачем маме было туда ехать?

Я едва успела отдернуть руку Смотреть правде в глаза — это не может быть временным занятием или увлечением вроде стоклеточных шашек или вязания крючком, глазами ее наполнен воздух, как деревня запахом деревни, но что поделать, когда они помешались на искусстве и жизнь свою строят по его, искусства, законам: Не влюбись мама в произведения композиторов-романтиков, которые играл ей, наряженной Фраскитой или Марфой — царской невестой, Андрей после спектаклей в пустом здании театра, она не полюбила бы Андрея.

По крайней мере, бабушка грешит на Некрасова, считая, что это он заставил маму ответить на письмо отца, неожиданно пришедшее из почтового ящика, где он находился на положении заключенного, но уже хорошо откармливаемого, ценного для государства научного работника, а не сирого тачечника на Колыме, куда он угодил сразу после немецкого плена. Мама ответила на письмо, не мысля ни о чем больше, кроме как поддержать отца в беде. Но тон его писем делался все настойчивей. Сначала он жаждал простого человеческого участия, потом — утешения, потом — признаний, что она все эти годы жила им одним, и мама из милосердия вынуждена была подтвердить это, а потом, добившись от нее и того, и другого, и третьего, начал умолять, чтобы она приехала к.

Она уклончиво обещала, потому что была уверена — власти ни за что не разрешат ей. Письма летели со скоростью ветра, слова его окружили маму умоляющим кольцом, отец уже строил планы на будущее, придумывал имена детям. Он забрасывал письма, как сети, — мелкая верткая рыбка просочилась бы сквозь ячейки и ушла в море, но она поняла, что попалась, когда всемогущий Завенягин дал разрешение на ее приезд.

Письма подхватили ее, как гуси-лебеди, и понесли Мама объясняет свое бегство от Андрея бедственным положением отца. Но мне ее версия декабризма представляется надуманной. Мне представляется, что мама все еще любила отца, не могла забыть его и поехала к нему именно за тем, чтобы наконец разлюбить, тем более что предлог для соединения с отцом был что надо — его положение узника. А уж оказавшись рядом с ним, не смогла разлюбить Андрея, особенно после того, как он умер, и она, скитаясь без всякой цели по окраинам нашего города, в сущности, убегала от невыносимого взгляда правды Допрашивающему его после плена смершевцу отец рассказал все без утайки: Отец был уверен в своей невиновности и поэтому, оказавшись в западной зоне Берлина, попросил, чтобы его переправили к.

Американцы предлагали ему работу, но он заявил, что без родины не мыслит своего существования. Каким-то удивительным манером его сознание вынесло за скобки этого порыва тюремные решетки, нары, настольную лампу следователя, горящую, как бессонное око, вертухаев на вышках и топтунов под окнами. Нет-нет, говорил отец в амбулатории шарашки маме, оправлявшейся после тяжелого отравления в марте пятьдесят третьего, оковы тяжкие падут, и родина — эта тяжелая, грозная страна, немилостивая к слабым, оступившимся или попавшим в плен к врагу, — встретит нас у трапа самолета, и с каждого из нас будет снято клеймо врага народа — так он утверждал уже после эпохального партсъезда, празднуя наступление новых времен, а мама подносила к его носу свои ручные часики и возражала, что время осталось прежним, от Кремлевской стены до Великой Китайской, и что статья, по которой осужден он, еще переживет его, — так оно и случилось.

Бабушке не нравилась завязавшаяся между ними переписка, но ей и в голову не приходило, во что она может вылиться. Ее волновало, что на почте и не только на почте известно, что это за послания с цифровым и буквенным обозначением получает ее дочь.

Она приняла на веру слова дочери о том, что ее прежний муж нуждается в простой человеческой поддержке. К тому же она, как и все вокруг, считала уже Андрея мужем дочери, окончательное водворение которого в их доме откладывалось только из-за болезни дедушки Ефима.

Они не отходили от его постели, но было ясно, что дело идет к концу. Бабушка видела, что мама ночей не спит, днем избегает встреч с Андреем, но все это относила на счет привязанности мамы к умирающему деду Ефиму. Если б она тогда могла заглянуть в ее мысли! Если б она знала, что мама, в сущности, сидит на чемоданах, что уже получено разрешение на ее приезд к репрессированному мужу.

Кэтрин Нэвилл. Восемь

Уже был куплен билет на поезд, когда мама наконец решилась ей обо всем рассказать. Разговор начался после ухода медсестры, приходившей делать дедушке уколы. Как только он задремал, мама выложила бабушке. Больше всего бабушку поразило то, каким бесчувственным, тусклым голосом рассказала мама всю правду. Если бы она упала ей в ноги, залилась слезами Тон ее был сух, независим, как будто она не осознавала безнравственности принятого ею за спиною бабушки решения.

Если б бабушка могла видеть, что творилось тогда в душе дочери. Но мама не могла показать, что с нею происходит, у нее просто не было сил изображать горе предстоящей разлуки. Бабушка видела одно — сухой, решительный блеск глаз, похожее на маску лицо, кривую улыбку в ответ на ее слова: Ты бросишь Андрея, который жить без тебя не может? Улыбка, как судорога, перекосила лицо мамы: Мое место рядом с.

Она произнесла это через силу, ей был противен пафос, заключенный в этой фразе, но она привыкла к тому, что люди умолкают, когда начинаешь дудеть в фанфары и бить в барабан. Бабушка решительно встала и ушла в мамину комнату, чтобы разобрать ее чемоданы. Мама подняла голову, посмотрела в зеркало — и вдруг увидела отца, приподнявшегося с постели и манящего ее своею изувеченной рукой.

Она обернулась и кинулась перед сидящим в подушках дедом Ефимом на колени. Сфинкс надвигался и начинал давить величием. Серые птицы — птеродактили жили здесь специально для кровавых жертвоприношений, проводимых каждый лунный месяц. Кругом было все завалено отполированными человеческими черепами от гекатомб далекого мира, ушедшего волею богов под воды океана. Птеродактили сторожили монумент, как крылатые псы, и принц-воин знал об этом из священного писания, которое его направляло.

Псы завыли голосами, невыносимыми для непосвященных, и привстали, толкая друг друга, расправляя свои перепончатые конечности. Всех жрецов они знали в лицо. Значит, это шла жертва. Принц-воин подошел к постаменту. Крылатые ящеры уже были в воздухе и летали кругами над Сфинксом десятикратного размера от роста пришельца.

Ступени из черного камня, присыпанные песком, вели наверх. Идеограмма была видна совсем близко, на постаменте между двумя мраморными колонами. Смысл ее был ясен. Странник пустыни внимательно прочел ее. Это было то место, куда он со своим отрядом добирался долгие годы и наконец достиг цели. А ниже, более мелкими иероглифами: Визжание кожаной твари и шум ее перепончатых крыльев заставили странника повернуться.

Ящер-убийца летел на него и размахом крыльев закрыл солнце. Это была особо крупная тварь. Именно такие тут отрывали головы жертвам и вырывали их внутренности. Остальные, помельче, ждали, когда придет их очередь дочиста обглодать человеческий скелет. Нет, это место было явно не божественного происхождения. Здесь обитали антибоги, а их обслуживали жрецы — антилюди.

Но они хранили то, что им не принадлежало и принадлежать не могло. Ящер мчался на принца-воина, и его красные, злобные глаза светились прицелом точного наведения. Странник быстро упал на спину, выставив вперед острый меч и отвернув набок голову, скрытую плетеным металлическим шлемом. Птеродактиль рухнул на него всей своей зловонной тушей, но, напоровшись на меч, взвыл, забил перепончатыми крыльями по песку и впился пастью в голову жертвы, защищенную металлом от зубов, но не от дикой ненависти, копленной миллионами лет.

Обломав зубы о металл, птеродактиль откинул голову, раскрыл во всю ширь клювообразную пасть и, взвыв, нанес стремительный удар, но напоролся на выставленный щит с металлическими шипами.

е2 знакомы дурочка аккорды

Мгновение спустя сверкающий меч вонзился ему в шею, голова обвисла, глаза смертно блеснули. Судорожно дергаясь в предсмертных конвульсиях, летающий ящер упал на мокрый от крови песок, блестя золотой цепью на шее посреди кожных складок.

Меднокожий принц-воин кинулся вверх по ступеням. Выйдя на платформу под брюхом Сфинкса, победитель увидел груду человеческих черепов — еще одно место жертвоприношения. Оглянулся вокруг, втянул в себя воздух пустыни и прокричал в темень песчаной бури священное заклинание, оберегающее от чужих богов: Глаза слезились, израненное тело кровоточило, но медная кожа не ощущала многочисленных ссадин и ран.

Он слишком долго шел сюда, в эти пустынные дебри. Его отряд оставил по пути в многочисленных битвах половину своих людей, но теперь оставшиеся ждали его на линии горизонта, ибо подойти сюда мог только он, Посвященный в таинства многобожия, и лишь он мог взять здесь то, за чем так долго шли люди, верящие. Оазис в пустыне был единственным местом, где уцелели охраняемые Сфинксом великие пророчества, связывающие священные нити бытия без начала и конца.

Это было единственное место на Земле, где остались наследия великой цивилизации, ушедшей под воду. И ключ к этому был лишь у принца-воина. Он не мог умереть.

Он был последним, кто знал об этом, и сила духа вела его столь долго, что прежним себя он уже не осознавал. Принц забыл свое имя, он стал только воином.

Воин прошел по постаменту к каменной двери прямо перед человеческим ликом Сфинкса. Глаза у статуи были из гигантских сапфиров, уложенных кругом, они горели пламенем отраженного солнца и смотрели прямо на человека, нарушившего покой пустыни. Воин толкнул ногой черный гранит каменной двери, и она мягко ушла в сторону. Открылся тоннель со ступенями, ведущими.

Из глубины доносился низкий гудящий звук. Странник стал спускаться, держа острый меч перед собой, но полагаясь больше не на него, а на ту силу, которая довела его. Он очутился в большом каменном зале, освещенном через узкие щели в стенах. Посередине зала стояла колонна под потолок, вся изрезанная иероглифами. Вокруг колонны было вырублено углубление, заполненное водой. Из воды вырывались пузыри воздуха, и этот звук наполнял помещение. Воин опустился на каменный пол, прислонился к стене, вынул флягу с водой и первым делом напился.

Прищурившись, он стал осматривать колонну из черного мрамора. Это и было то, зачем сюда добирался воин. Он знал, что эти тексты нельзя переписать — тогда они теряли всякий смысл и превращались в обыкновенные пустые фразы.

Знаки повторенные утрачивали силу пророчеств. Изображенное на камне было священно, и удвоить его, как и гласила надпись на постаменте, означало унести с собой бессмыслицу. Единственный путь — запомнить наизусть. По крайней мере — сам текст, пусть и не осознавая смысла.

Может быть, и нескоро, но придет. Воин вытащил из-за пояса туго свернутую пачку листьев священного растения, взял несколько листиков и принялся жевать. Усталость тут же стала уходить, голова прояснилась, а тело налилось бодростью. Победитель расслабленно снял шлем, расстегнул кожаные ремни с металлическими пластинами, выпил еще воды и стал внимательно читать священный текст идеограмм.

Сухая ветка с дерева, сломанная порывом ветра, упала прямо ему на голову. Некоторое время он глядел перед собой и пытался понять, где находится, и что это. Осознание реальности пришло не. Наконец принц таки понял, где он и. Принц давно готов был все на свете воспринимать вне душевных волнений, но одно дело — готов, а другое дело — воспринимать.

Мелькнула мысль о голодных галлюцинациях. Тем более, что он давно не ел. Но дело явно было не в. Джина всегда верил во все, что делал, но таких результатов от медитативной аскезы не ожидал. Нет, это, конечно, не сумасшествие, а скорее экстатическое прозрение. Но только кого и в чем? Пока эти мысли неторопливой чередой скользили в его сознании, картинка только что пережитой реальности тускнела и скоро превратилась в то, что он и помнил.

Остальное пропало во тьме неизвестности, да и было ль оно — неведомо. Атман ушел в туман. Снизу, из долины, донесся неясный шум, а затем звук шагов какого-то животного, пробирающегося сквозь чащу.

Тяжелая поступь близилась, и скоро в глубине оливковой рощи показался темный силуэт зверя, тяжело поднимающегося на крутой склон. Джина сидел в своей неизменной позе и смотрел перед. За сорок восемь дней и ночей множество диких животных приближались к нему, но сила духа принца-отшельника, очевидно, создала ему ауру неприкосновенности.

А, скорее всего, звери просто боялись человека и ближе, чем на двадцать шагов, к нему никто не подходил. Но этот неизвестный посетитель быстрыми прыжками надвигался прямо на принца. Раздвинув высокую траву, на поляну, где сидел Джина, неожиданно вышел громадного размера бык с длинными прямыми рогами и черный, как смола горной лиственницы.

Это было необычное животное, принц такого не видел, но мало ли бродило в лесах редких и неизвестных ему зверей?

Е2 Знакомы - Дурочка текст песни(слова)

Бык остановился перед медитирующим отшельником шагах в двадцати и замер, глядя ему прямо в. Джина смотрел на быка. Бык оставался на месте. Его темный взгляд был на удивление осмыслен, и принц неожиданно для себя поежился. Он стал ощущать напряжение, несмотря на все свои попытки обнулить реактивность душевного состояния и превратиться в прямую линию, аффективно не отклоняющуюся по команде эмоций ни вверх, ни.

Нет, душа — это потемки, а вовсе не прямая, ведущая к счастливому будущему. Состояние счастья — это противоположность его антипода.

е2 знакомы дурочка аккорды

И чтобы волна взмыла своим гребнем высоко вверх, к солнцу, для этого воде необходимо побывать в самой глубине провала. А прямая линия, она и есть прямая. Избегая падений, забудь про взлеты: Принц-отшельник это осознавал, но, по его принципиальным соображениям, путь души к счастью лежал через очень узкий коридор — и синусоида там пройти не могла, а проходила только более-менее прямая линия. Джина смотрел животному в глаза, и необычность этой ситуации стала придавать ирреальность всему происходящему.

Неожиданно в сознании всплыло недавнее видение: Перед глазами появилась непереводимая идеограмма, но он понял ее смысл, прозвучавший в голове на санскрите: Джина уставился на быка. Черный, с двумя рогами.

Бык — что с него взять.

Е2 Знакомы - С меня хватит

Принц закрыл глаза, пытаясь вернуться в состояние тантрической уравновешенности, и стал последовательно удалять из головы все мысленные образы.

Неожиданно что-то заставило его открыть. Бык стоял уже в двух шагах и глядел на него искрящимся взглядом. Он снова закрыл глаза, неожиданно став абсолютно спокойным и предвидя исход своих попыток назначить рандеву вечности. С него довольно — аскеза смертельна для разума. Обе крайности имеют одинаковые последствия, возможно, даже сходятся, и сегодняшний день тому подтверждение.

Пройти по тонкому канату между небом и землей не дано. По крайней мере. Во времена бурной молодости и многодневных праздничных пиршеств он видал среди гостей и не. В окна, бедняги, выпрыгивали. Тоже, видать, с богами общались — только аскезой себя для этого не изводили. Неделя пьянки — и адепт готов. Тернист путь ищущего то, о чем нельзя сказать.

Никакой ты не Джина, а просто бродяга, хоть и наследный принц. Он открыл глаза и посмотрел вслед удалявшемуся силуэту черного посетителя. Тот уже темнел неясным пятном в глубине оливковой рощи, быстро растворяясь в наступающих сумерках. Еще несколько мгновений, и заросли высокой травы и кустарника сомкнулись за ним: Все произошло настолько быстро, неожиданно и не совсем реально, что Джина толком не понял, было ли оно.

Краткий приступ самопрезрения прошел. Вон даже его следы. Более того, хоть существо и явилось в образе быка, Джина почувствовал, что это было нечто стремящееся к просветлению и даже более того — просветления достигшее, к чему Джина пока только стремился. Лишь подобное может общаться с подобным. Круг сансары неисповедим, но внелогично истина приходит.

Все песни Моя Дурочка скачать mp3

В нем была сила духовности, непостижимая разумом. Принц до сих пор ощущал ее остаточную энергетику вокруг. Нет, это ему не мерещится, это не галлюцинация и не сбой разума, ослабленного аскезой.

Это, возможно, то, чего он ждал. Гаутама лег на спину в густую траву и посмотрел на алмазную россыпь звезд. Принц обдумывал слова, прозвучавшие только что в голове. Но он ведь сам видел в состоянии медитативного отрешения ту черную колонну из мрамора, покрытую белыми идеограммами.

Где же это было и когда? Судя по многому, очень и очень. Гаутама смотрел на звезды, и ясность воспоминания, еще недавно смутного и необъяснимого, преисполнила его душу потоком такого величия всеосмысленности, что счастливые слезы вдруг потекли по его лицу.

Принц лежал в густой траве среди наступающей ночи под высоким деревом и смотрел в темное небо, в глубину звезд. Он видел там все: Эта оборотная сторона незрима для простых людей, но легко доступна просветленному сознанию, способному духовным зрением выйти за пределы этого мира, за пределы сансары, вцепившейся в человеческую сущность мертвой хваткой, чтобы увидеть то, что.

Но увы, на языке людей это невыразимо и непередаваемо даже аналогиями. Просветленный адепт лишь сам в состоянии зреть достигнутое своим духовным трудом: Лишь разорвав эти оковы, воин обретает свободу, забрать которую уже не сможет.

Путь на эшафот О чем думают коровы, когда их везут убивать? В пыльной, пропахшей навозом автомашине с нарощенными бортами, чтобы не убежали или не вывалились сдуру на дорогу да не свернули себе шею раньше недолгого срока, уже кем-то для них определенного. О чем они думают на протяжении этого последнего в их жизни путешествия? Вряд ли о том, что их везут на бойню.

Что убьют и съедят потом их мясо. Но не их, не их реинкарнированная жизнь, а жизнь тех, кто их убьет. Коровам нечего противопоставить невидимому визави в этом взаимопоглотительном процессе. Нет у них заинтересованного представителя, внедренного в плотоядный окружающий коммуникатив, который рассматривает все под углом восприятия говяжьего фарша, сквозь гастрономическую призму.

И поэтому вопрос смысла их существования так гильотинно решен для всех пеструшек стальной детерминантой убойного ножа. В последний день мая машина мчалась по дороге среди зеленых кустарников. Кругом все цвело, пело, радовалось жизни и рождалось, рождалось, рождалось Коровы в кузове были несколько преклонного возраста, скажем так — бальзаковского, и, возможно, поэтому их решили прикончить именно в последний день весны.

Кто знает, что было в основе женоненавистнического стечения обстоятельств, которое распорядилось таким поворотом в судьбе существ, несущих женское начало прежде всего остального. Всего в автомобиле поместились три бурых красавицы, не очень крупнорогатые, лохматые, породистые и спокойные, как утренние удои. А в качестве четвертого элемента — молодой, тоже, видать, с родословной, бык. Он-то как сюда попал? Черный, как смоль, производитель в это время года, конечно же, должен быть неподалеку от коров, но — не в этом месте, не в это время и не с этой целью, подозрительно просматривающейся впереди.

Бык косил взглядом на соседок и думал свою логически непостижимую думу. Низко над машиной пролетели стрижи. Полуторка взвыла и медленно поползла по песчаной дороге-змее вверх, на пригорок.

Коровы поворочались внутри и снова волооко уставились на цветущее поле ромашек и васильков. Вдали кто-то бил кувалдой. В кузове пахло соляркой, мотор грузовика детонировал, фыркал. Шофер что-то орал на ухо своей напарнице-экспедиторше, хватал ее за пышные формы, крутил баранку, но въехал в кювет, матюгнулся и заглох. С того места, где остановилась машина, вдалеке среди мохнатых елей уже виднелось строение бойни.

Все вечно облепленное воронами, мухами и крысами. Безо всяких показательных видеокадров, от которых порядочную крысу стошнило. Нет, здесь все было, как и. Грязь, кровь, вонь, объедки и обглоданные кости.

Ночью здесь можно встретить невесть. Крысы выглядывали из многочисленных убежищ, блестели глазами-бусинками, возились, ворочались, пищали, царапались и своего мира самореализации и самоликвидации, в общем-то, не скрывали. Они были расслаблены постоянным присутствием пищи, как римские цезари, как китайские евнухи, как сиамские близнецы. Это были все больше сытые и толстые твари. Их голые, как у динозавров, хвосты лениво волочились по земле за хозяевами и даже формой своего расположения указывали на беззаботность жизненного пути того, за кем следуют в фарватере.

Обладатели столь благоприятных жизненных условий даже были некоторым образом одухотворены силой человеческого интеллекта, видящего во всем проявление своего подобия, потому как откликались по имени. Впрочем, имя было одно на. Все крысы были Маруськами. Сказать, что они не боялись никого вообще, было бы, естественно, перебором.

Были и у крыс свои беды. Хоть и бывала она у крыс лишь в каждом десятом их поколении, но генная память хранила об этом все детали в подробностях и упреждающих рефлексах — как основу селекции, естественного отбора и повышения квалификационного мышления. В санстанции только бумаги для очередного рейда оформляли, а здесь, в поле, дезинфекторов уже высматривали на горизонте.

Вот приезжают, белые такие, в халатах. Отраву по норам разложат, кое-где огонь разведут, дыму понапустят — и шасть в кабинет директора, где стол как влитой, и не пропихнуться на нем тарелке между бутылками. Ну, и давай на бумаге сокращать популяцию крысиного поголовья, на то она и бумага. Но, у крыс тоже не без греха: Кидались на аппетитную отраву и очень быстро с воплями перевыполняли план санстанции. Умные — они нужны всем и. Мудрые же в этот день вообще ничего не ели, даже воды не пили.

е2 знакомы дурочка аккорды

Лежали молча в соседних норах. И на другой день — то же. Ну, а как пьяная санстанция уедет, так спокойная жизнь крысиных поколений, накрепко связанных с мясомолочной промышленностью, продолжалась далее без особых проблем. Шофер тем временем тянул машину из придорожья.

Лебедка не работала — поймал трактор: Грудастая экспедиторша отдала водителю документы, сказала, что скоро вернется, открыла дверь, выпрыгнула из наклонившейся кабины, да наступила прямо на лапу собаке. Та тяпнула ее несильно за толстые рейтузы, но орала экспедиторша так, что пес все понял и растворился в придорожном кустарнике без малейшей видимости того, что вообще тут.

Трактор потянул трос — запищали тормоза, слегка затрещал кузов, коровы брыкнулись с борта на борт — и, покачиваясь на стальных рессорах, машина встала посреди дороги прямо по направлению к убойному цеху. Пока это все происходило, одна мудрая крыса цвета соломы с хвостом, опушенным короткой шерстью, а не облезлым, как у большинства товарок, пристально глядела на далекую автомашину из своей норы.

В силу ряда причин многие вещи постигались ею сразу, вне всякого размышления, и окружающие ее соплеменники это чувствовали, ценили и даже, можно сказать, уважали и прислушивались. Что-то в ситуации с грузовиком старой крысе не совсем нравилось — настораживало и заставляло искать причину несовместимости видимого и невидимого. Диссонирующая картинка далекой автомашины с продуктами переработки в кузове возбудила неясное чувство в душе желтого зверя, и он перебежками устремился вперед всей сенсорикой своего тела, анализируя окружающую ситуацию.

Хвост, шурша, последовал за. Тем временем бык тоже разглядывал место скорого прибытия. Он все понимал — и не то чтобы оптимизма не испытывал, но и резвиться, как в юности на лужайке с рододендронами [8]желания не имел; однако в унылое, безысходное тупоумие не впадал. Не мог, порода обязывала. Продираясь сквозь местный можжевельник, крыса упрямо выдвигалась.

Передовая ее рубежей осталась позади, и купол присутствия своего племени защитным полем уже не экранировал сознание от воспринимаемой реальности. Все страхи нахлынули одновременно и сразу, но желтая боевая единица была уже умудрена этим опытом: Главное — перейти пограничную зону.

Бык смотрел в глубину леса. Там его ничто не обнадежило. А небо слепило голубизной весны. Соседки — да что с них взять? И запах, этот запах! Ох, не веселил он красавца вольных полей.

Зачем здесь быть живым? Чего они вообще тут ходят? Мрачный взгляд быка еще раз скользнул туда-сюда и неожиданно встретился с глазами крысы. Та подошла уже совсем близко к машине, только ее желто-маскировочный оттенок выручал, не давая возможности быть обнаруженной и нарваться на смертельную гонку с очень возможным летальным исходом, по крайней мере, для шуршащего хвоста.

Крыса уставилась на быка, словно видела такое животное впервые. Это был не бык! Сильно похож на быка, но не настолько, чтобы обвести ее вокруг хвоста. А чем еще объяснишь бред в голове? Зверь глядел ей прямо в. Цвет его собственных глаз неторопливо изменялся. Крыса шуршаще подползла еще ближе, совсем уже рискуя жизнью.

  • Текст песни(слова) Е2 Знакомы - Дурочка
  • Free hosting has reached the end of its useful life
  • Е2 Знакомы скачать бесплатно

Она была в трех метрах от машины, в самой гуще людей, собак, гусей и свиней. Коровы, нависнув над бортами, хватали сено со стоявшего рядом трактора, груженного утрамбованным клевером. Водители вели разговоры о коленвале, о цене на солярку, предательски сравнявшейся с бензином, мухи нарывались на коровьи хвосты, пахло навозом и сельским пейзажем. Неподалеку загоготали гуси и с разбега попадали в большую лужу.

Тени от деревьев вытянулись, солнце стало клониться к горизонту. Экспедиторша с прокушенными рейтузами так и не вернулась, документы на убой скота остались у водителя полуторки. Дневная суета подходила к концу. Оставалось оприходовать живым весом всю эту компанию пожилых коров и красавца быка, неведомо как сюда попавшего — и гори оно все синим пламенем: Черный красавец вольных полей подозревал о причине перемен в своей жизни.

Было дело, не по нраву ему пришелся хозяйский питбультерьер. Но тот — любимец семьи, а особенно красавицы дочери, отрады главы семейства, хозяина пастбища, фермы и еще много чего другого. Хорошо, что не Марципан. Ну, так о питбультерьере. Любила собачка верность доказывать. И средств собачьих при том не разбирала. Имя, наверное, оправдывала — Лорд! Все окружающее Лорда ненавидело.

А дочка — любила. И на пастбище к коровам погулять его водила. Ну, а тот давай перед ней выделываться: Прыгал он, прыгал, кот веревочный, дергался, как. Осмелев, стал уже и молоденьких телок за ноги хватать! Пытался бык, даром, что породистый, компромисс найти. Не себе — псу поганому. А зверюга бешенная совсем сдурела. Вежливость, как обычно, за слабость приняла.

Да и дочурка из джипа — все фас да фас Подцепил, одним словом, пса на рога и, как подобает породистому бойцу, умертвил двумя ударами. Да и одного хватило.

Сало с проростью, лук с огорода, курица запеченная, омлет с двух сторон прожаренный, бутыль березового сока, поллитра самогона, хлеб черный, хрустящий и свежий, капуста из бочки — вот и все компоненты кратковременной перемены восприятия мира.

Он вяло потюкал вилкой по адидасовской кроссовке: Оно, правда, не так быстро, да и фаза уже не та, что раньше, но — дешевле.

Бойцам платить не. Домой половину продукции не растащат, не пропьют, не продадут. И вообще — автоматика. Одни фирменные надписи чего стоят! Это не пика на палке — это прогресс. Будут дергаться эти твари полчаса на ваших электроошейниках, а потом, в самый момент, провода в поле украдут. И повезет же тогда тем, кто успеет под вашим американским током сдохнуть!

Остальных живьем, с покойными вместе, повесят кровь сливать. Вон того черноглазого — в первую очередь. Его не то что ток не убьет, он его сам, кажись, вырабатывать.

Больной он, что ли? Чего его сюда приволокли? Или там, на ферме, уже последних добивают? Водитель недобро глянул куда-то вдаль, вздохнул, взял огурец и, с хрустом откусив половину, стал неторопливо жевать. Часть этой псевдозначимости он приписывал себе, любимому; морально хиреть себе этим не давал и всегда был полон уверенности, что он-то знает, что к чему в этом мире.

А он сам, тракторист, был в том мире все умнее и умудреннее, и, сам себе иногда удивляясь, вопрошал в вечерней тишине, наедине с собою: Неторопливо огляделись, поползли через всю газету по всему, что на ней лежало, и, тугим щелчком распустив крылья, один за другим взмыли в свой скоротечный мир. Все работу искал, чтоб по профессии. Тракторист налил еще стакан, понюхал хлеб, выпил, вздрогнул, передал стакан водителю, захрустел луком, впился зубами в прожаренный кусок курицы и продолжил: Ну, куда его, если бойцов, и тех уволили.

Ну, что делать с племянником? В прикладе — баллон под давлением. Ну, 4,5 мм, ясное дело, что за калибр. Так племянник расточил ствол, заменил барабан, поднял давление в баллоне, купил утяжеленные пули и знаешь, что вытворяет?

Он замолчал, доел курицу, взял бутерброд с салом и принялся аппетитно его жевать, макая стебли лука в соль и весь уйдя в этот процесс. Мохнатая гусеница стала взбираться вверх по бутылке с самогоном, стремясь добраться до горлышка.

Тракторист сбил ее щелчком и та, кувыркаясь, улетела в траву. Водитель изумленно глядел на собеседника. Или шкуры куда идут? Тракторист подивился такой простоте мышления: И такие пошли показатели! Не было таких никогда, не упомню. Уже и бойцов можно на работу брать, но боится, боится шеф за свое ноу-хау.

И фазе не доверяет, а свидетелям — тем. Тракторист потянулся, зевнул, вытянул еще одну беломорину, закурил. А Марусек — любит. Они, впрочем, тоже те. Хоть и Маруськи, а оказались с соображением. Есть тут один момент. Впрочем, что я говорю Короче, крысы въехали, в чем. Почему их так полюбили и вольно передвигаться позволили. Тракторист глубоко затянулся, сбил пепел, пустил дым.