Познакомиться с елецким зэков

Липецк | Ночь в Елецкой тюрьме- специальная экскурсия от туркомпаний - БезФормата - Новости

К этим молодым ребятам мы привозили не только светочей юриспруденции, предоставилась возможность познакомить их и с осужденными. [email protected] Елецкий государственный университет им. несмотря на то, что прежде чем самому познакомить- ся с территорией рассказчик в. В руках зэка была серебристая рыбина, одна, другая, -- каждая был мой новый приятель, Нил Васильич Елецкий. Его протекции я.

Дальше крошечный "стационар" -- больничка на кроватей. На пригорке стоит новый чистый домик. С одной стороны он огражден колючей проволокой. Там помещаются женщины, которые среди мужского населения должны особо охраняться. С другой стороны того же барака находится продкаптерка склад продовольствияи там же "ларек". Заключенные иногда имеют возможность купить по "коммерческим" ценам, что окажется в ларьке, но по большей части он пуст, и лучше на него не надеяться.

Улица поворачивает еще. Справа и слева -- жилые бараки, каждый человек наа среди них "клуб", с культурно-воспитательной частью, кухня, барак АТП административно-технического персонала. Барак этот населен лагерной аристократией -- бригадирами, десятниками, конторщиками. В конце улицы -- контора, которая в других лагерях называется иногда "штаб": Против конторы -- амбулатория, она же Санчасть, домик с сенцами и 3 комнатками, где принимают и лечат и где живут заключенные врачи, сестры, санитары и лекпомы.

Если спуститься с пригорка, на котором стоит амбулатория, то за ней по тропинке можно дойти до заборика с запертой калиткой: В ней одно крошечное оконце с пыльным стеклом, темным от грязи и густой паутины. Это ШИЗО -- иначе штрафной изолятор -- или попросту карцер, куда сажают заключенных по приказу начальника лагпункта. Впрочем, за куром -- где 25 начинается сплошное болото -- стоит на отлете еще сарайчик. Это "кипятилка" -- один из жизненных центров лагпункта.

Внутри печь, куда вмазано два или три огромных котла. Кипятилка топится днем и ночью, и когда лагерь уже спит, на пустыре, где стоит этот сарайчик, пылает огонь, и в раскрытых дверях мечутся полунагие фигуры кипятильщиков.

Обеспечить кипятком тысячу человек -- важное и ответственное задание. На рассвете, в 6-ом часу утра, а зимой еще затемно, тянутся из всех бараков в кипятилку дневальные с деревянными тяжелыми ведрами -- и горе кипятильщику, если до выхода на работу или по возвращении из лесу озябшие и промокшие бригады не получат кипятка, который русские люди со всей серьезностью называют "чай". Такой неисправный кипятильщик будет исколочен своими товарищами, а начальством обруган, снят с работы, посажен в карцер, а потом выслан "на общие работы".

Последнее -- самое страшное для человека, принадлежащего к лагерной обслуге. Социальное неравенство нигде не выступает в Советском Союзе так обнаженно, как именно в лагере, где разница между завкухней или другим "завом" -- и обыкновенным зэ-ка, которого каждое утро гонят в лес, больше, чем между миллионером и чистильщиком сапог в Нью-Йорке.

Все перечисленные здания находятся на косогоре и не занимают много места. Остальная территория лагеря -- топкая болотная низина, откуда тянет гнилью и слышно, как стонут жабы. Никто туда не ходит, кроме дневальных, берущих воду из низкого колодца багром с привязанным протекающим ведром. Кругом колодца разлита большая лужа. Летом после дождя, а весной и осенью постоянно, вся эта часть лагеря представляет собой непролазное болото. В грязи тонет и улица. Несколько лет тому назад на месте лагеря 26 был лес.

Заключенные выкорчевали его, но до сих пор весь лагерь полон выбоин, ям, пней, а выкорчеванные огромные корни валяются всюду, как чудовищные осьминоги или мертвые пауки, подняв к небу искривленные деревянные щупальцы. В ненастный осенний день эти корни, вывернутые, вырванные и брошенные на дороге, придают лагерю вид судорожного и немого отчаяния, и чем-то напоминают те живые существа, которые копошатся среди.

А рядом уходят в землю пни, и, кажется, их корни под землей еще продолжают видеть свой сон о высокой вершине и живой зелени, как человек с отрезанной ногой еще чувствует дрожь в несуществующих пальцах. Не всегда было так хорошо и благоустроено на 48 квадрате.

Старожилы позже рассказали западникам, как построили этот лагерь. Заключенные своими руками построили для себя места своего заключения. В году, когда миллионная волна заключенных хлынула на север, еще ничего не было на этом месте.

В суровую зиму люди жили в палатках в лесу, ночевали у костра в снегу, не имели ни еды, ни лекарств. Те, кто пришли сюда первыми, положили здесь свои кости. Люди здесь замерзали и погибали от голода. Было время, когда за метров нельзя было пронести хлеба для раздачи людям иначе, как под охраной вооруженных.

Грузины и казахи, люди знойного юга, вымерли здесь в течение одной зимы наполовину. Из партии в человек осталось Тот, кто рассказывал мне об этом -- грузин из-под Батума и не старый человек -- был после трех лет в ББК тоже конченным человеком -- бессильным и осужденным на смерть инвалидом.

Мы, поляки, прибыли уже на готовое, и люди нас кругом поздравляли с удачей: На безымянные могилы заключенных не придут их родные и близкие. Семьям погибших не сообщается об их смерти, и только многолетнее молчание 27 служит знаком, что человек погиб в лагере. Пока люди живут, они пишут.

В так называемые "открытые" лагеря можно не только писать, но и получать письма оттуда. Можно, в особых случаях и после долгих хлопот, даже получить свидание с заключенным.

В Москве проходит Съезд РШФ. ОНЛАЙН | preminfranop.ga

Можно писать раз в месяц или раз в три месяца, хотя эти ограничения не в каждом лагере соблюдаются одинаково. На далеком севере, в Заполярьи и в Арктической зоне, лежат "закрытые" лагеря. Туда направляются особо "опасные" элементы. Люди, находящиеся там, не имеют ни права переписки, ни права свидания с родными. Кто попадает туда, заживо похоронен и никогда уже не вернется в круг живых.

Если это маленькие люди, их скоро забудут. Если люди с именем -- будут думать, что они умерли -- неизвестно только, в котором году. Отсидев свои 5, 8, 10 лет, заключенный не получает разрешения вернуться на прежнее место жительства. Чаще всего он остается на месте. Тут его знают, и тут его прошлое не будет его компрометировать.

Он становится поселенцем, устраивается при каком-либо лагере, и с течением времени может выслужиться. Почти о каждом начальнике, который приезжал на 48 квадрат из Пяльмы или Медвежегорска, нам рассказывали, что это бывший заключенный.

Те, кто выезжают в Центральную Россию или другие "нормальные" районы Сов. Союза, получают на паспорте отметку о пребывании в лагере, которая навсегда закроет пред ними возможность ответственной или хорошо оплачиваемой работы. Легендарные "исключения из правила" только подтверждают закон. А закон таков, что, где бы они ни поселились, они будут внесены в списки НКВД и при ближайшей оказии будут первыми кандидатами на возвращение в лагерь.

Советская власть совершенно справедливо и обоснованно не может иметь доверия к тем, кто побывал хотя бы короткое время в лагере и видел позорную тайну режима. Для таких людей освобождение и выход на волю являются сплошь и рядом только антрактом или отпуском, за которым через несколько 28 лет следует возврат в лагерь.

Советские лагеря полны людей, которые свыклись с заключением, как со своей судьбой. В первый раз они были арестованы в ые годы, и с тех пор раза освобождались и наново водворялись в лагерь. В каждом арестантском эшелоне, везущем пополнение в лагерь, находятся среди новичков "бывалые" люди, для которых зона лагеря является родным домом.

Пройдя через вахту, они естественно и сразу входят в знакомую и привычную для них колею лагерной жизни. Личный состав на лагпункте складывается из людей -- это "рабсила" -- и лошадей -- это гужевая сила, транспорт. В слове "рабгужсила" соединяются люди и животные, смешиваются в одно и уравниваются в достоинстве, ценности и судьбе: Начальник лагпункта Петров, долговязый хромой ветеран гражданской войны, бывший красный партизан, пришел в полное недоумение, увидев странную рабгужсилу на ом квадрате.

  • В Москве проходит Съезд РШФ. ОНЛАЙН
  • Ночь в Елецкой тюрьме- специальная экскурсия от туркомпаний
  • Елецкая «крытка» отмечает профессиональный праздник

Лошади были как лошади: Таких людей еще не было на лесоповале: Женщины были жены польских офицеров, гордячки, аристократки. Еще больше поразило Петрова, когда доставили в лагерь галицийских евреев из Злочева. Эти евреи были взяты наспех, их даже не успели допросить и отобрать ценные вещи, и они привезли с собой часы и золотые кольца, ходили в черных кафтанах и картузиках, и каждый выглядел как духовное лицо неизвестного иудейского вероисповедания.

Некоторые привезли по несколько тысяч 29 рублей, которые были у них отобраны и депонированы в Пяльме, в финчасти. Петров начал с того, что собрал людей на беседу и сказал им: Люди вы культурные, заграничные. Но штука в том, что вы находитесь в исправительно-трудовом лагере и, следовательно, обязаны подчиняться лагерному режиму.

Будем надеяться, что положение ваше скоро выяснится, а пока будьте любезны работать. В Советском Союзе кто не работает, тот не ест.

На следующий день приехала из Пяльмы заключенная женщина-врач, по фамилии Вагнер, и установила нашу трудоспособность. Нас разделили на группы: Потом шли инвалиды первой и второй группы, с частичной и полной нетрудоспособностью. Что этим последним было делать в исправительно-трудовом лагере -- было непонятно.

Есть им давали меньше всех, но все смотрели на них с завистью: Женщина-врач посмотрела на мои толстые стекла очков, спросила, чем занимался на воле, и записала мне 3-ью категорию: Эти различия на практике не имели большого значения. Все категории смешались в лесу. Петров с помощниками прошел по баракам, быстро, на глаз, поделил людей по бригадам.

А бригадир не спрашивает, кто как записан. Разница между сильными и слабыми выясняется сама. В течение дней мы были поделены на 3 части. Около 30 бригад было на 48 квадрате, в каждой человек. Бригады лесорубов, возчиков, грузчиков, свальщиков, навальщиков, тральщиков, пильщиков, дорожников, плотников, конюхов и инструментальщиков.

Все эти люди не очень понимали, чего от них хотят. Чтобы объяснить, были поставлены: Несколько "западников" поэнергичнее и молодцеватее на вид были назначены бригадирами. В других бригадах были поставлены во главе старые русские лесовики из соседних лагпунктов. Человек выделили в "лагобслугу". Выделили поваров, пекарей, сапожников, портных, парикмахеров, кипятильщиков -- одних дневальных больше 30 человек.

На последнюю должность выбрали старичков послабее. При этом некоторые сделали карьеру. Шофер по специальности, зэ-ка Фридман, парень здоровый и плечистый, получил назначение комендантом ШИЗО. Женщин назначили в прачечную, в подметальщицы, уборщицы, а из остальных составили лесную бригаду для "сжигания порубочных остатков". На сжигание порубочных остатков послали учительницу французского языка, жену полковника, жену кондитера из Тагнова и. Третью группу, рядом с рабочими и лагобслугой, составили "придурки".

Этот лагерный термин происходит, надо полагать, от слова "придуриваться". Придурки -- это лагерная бюрократия. На нашем ом квадрате придурков собралось чуть ли не вдвое против штатов. Объяснялось это необычными условиями на нашем лагпункте: Я уже было занял место за столом "экономиста", кик вдруг подошел ко мне "главбух" -- молодой советский зэ-ка, с большим кадыком, худым лицом и острыми глазами -- по фамилии Май -- и сказал: Мне не хотелось уходить со своего "спокойного" места, но делать было нечего.

Петрову был нужен человек со знанием русского языка. Узнав, что я человек "с образованием", он решил, что лучшего секретаря ему не. В этом он, увы, ошибся. Собственная моя глупость помешала мне сделать большую карьеру в лагере. Сметливый человек или старый лагерник в этой должности быстро приобрел бы доверие начальника, стал бы его правой рукой, "alter ego" и грозой лагеря.

Он был бы сыт, обут, одет во все лучшее и распоряжался бы судьбой своих товарищей зэ-ка. Всех этих возможностей я не понял и не использовал. Прекрасное начало моей лагерной жизни быстро испортилось.

Петров привел меня в свой кабинет. В прихожей перед кабинетом стоял стол, стул, простой шкаф -- все некрашенное, лагерной работы -- сбоку стенной телефон.

Я получал и отправлял почту, составлял письма и приказы по лагерю, получал и передавал телефонограммы. Утром я передавал в отделение "сводки" за прошедший день: Под рукой лежала у меня книга "входящих" и "исходящих", книга телефонограмм, папка Отделения и папка Правления, книга приказов по лагерю.

Все это звучит пышно, но у меня не было ни чернил, ни карандаша, ни бумаги, ни клея, телефон был разбит и почти не работал, а мои "книги" состояли из 32 листов старой исписанной бумаги, по которой я писал поперек, и которую воровали у меня зэ-ка, чтобы свернуть себе "цыгарку".

На поступающих бумагах Петров ставил крупным косым почерком свои резолюции: Я должен был не только довести до сведения этих лиц документы с резолюцией начальника, но и проследить, чтобы они действительно поняли и выполнили, о чем в них говорилось. Помощником моим был Петерфройнд -- крошечный лилипут -- парень лет 20 из Нового Тарга в Польше.

Его детская фигурка забавляла лесных людей, и он был назначен курьером в контору. Весь день Петерфройнд, одетый в бушлат до пят и огромные боты, как кот в сапогах, носился с поручениями по лагерю. Его знали и стрелки на вахте, называли "сынком", задавали преимущественно похабные вопросы и покатывались с хохоту над его ответами.

Когда же я уходил на обед в 7 часов вечера, Петерфройнд заменял меня при телефоне и при кабинете начальника. Работа была нетрудная, но сложная. Я принимал всевозможные заявления от зэ-ка на имя начальника лагпункта. Это были жалобы, просьбы о выдаче денег с личного счета или о переводе из одной бригады в другую. Заключенным нельзя было иметь на руках больше 50 рублей. В этих границах они могли просить ежемесячно Отделение о выдаче им денег с их счета в Финчасти.

Начальник Лагпункта отсылал их заявления вместе с "характеристикой" из Культурно-Воспитательной Части, где было сказано, как работает и ведет себя данный зэ-ка. Если "характеристика" была хорошая, выдавалось рублей. Я не только принимал, но и сам писал эти заявления для неграмотных зэ-ка, так что мой стол скоро превратился в "бюро прошений". Просьбы о переводе из бригады в бригаду рассматривались два раза в месяц -- 1-го и го числа.

Большинство заявлений просто терялось Петровым и никогда им не прочитывалось. Человек в лагере не много значил. Мои 33 напоминания приводили его в раздражение: Лучше всего я чувствовал себя, когда Петров уходил "на производство". Я был безнадежно чужой. Я не сквернословил, не рассказывал анекдотов и не проявлял никакого рвения по службе. Раз, придя на работу, я услышал, как Петров и Май разговаривали обо мне: Работать не умели, не хотели, и без конца жаловались.

Прежде всего жаловались на голод. Наша кухня имела 4 котла. Первый котел, или штрафной, был для невыполняющих норму. Второй котел -- для выполняющих норму -- составлял грамм хлеба, утром суп, вечером суп и кашу.

Эти данные относятся к году, когда в Сов. Союзе не было войны. Потом стало гораздо хуже. Стахановцев кормили как могли лучше: Под именем "котлеты" или "гуляша" давали несвежую конину. Основным питанием для всех 4-ех котлов был черный хлеб. На бумаге полагались и 34 жиры, и сахар, но фактически их не было, или почти не.

Ко второму котлу додавалась соленая рыба -- кусочек трески, воблы, горбуши -- или неизвестный нам до сих пор дельфин. Только третий и четвертый котел давали возможность наесться досыта -- в году.

Первый и второй обрекали на гибель, раньше или позже. Поэтому для человека, не получавшего посылок или другой помощи, была одна дорога спасения: Нормы были рассчитаны на здоровых мужиков. Лагерь был местом естественного отбора, где выживали физически сильные люди.

Остальные вымирали, если нехватало ума устроиться в качестве "придурков" или технических спецов. Все эти вещи выяснились нам не. Но голодать мы начали. Контора, и в том числе я -- получала 2-ой котел. Утром я съедал половину хлеба с супом и к часу дня был зверски голоден. В час дня мы с Петерфройндом пили горячую воду -- "кипяток". В других местах было принято делить на 3 части казенный паек, но на ом квадрате делили на две части. Только "стахановцам" выпадала каша в полдник. Остальные работали весь день без еды, но зато вечером получали.

Я еще не был истощен и не работал физически. И все же мне было трудно, с непривычки, переносить ежедневный пост. День на 48 квадрате начинается летом в 5 часов утра, зимой на полчаса или час позже. Зимой в это время совсем темно, луна стоит над лагерем. Из дверей конторы выходит дежурный "придурок", подходит к обломку рельса, висящему среди улицы на столбе, подымает булыжник или кусок ржавого железа и с размаху бьет о рельс.

Глухой, унылый звон плывет в темноте. Бараки молчат, будто не слышат. Дежурный бьет с силой, бьет несколько раз -- до боли в плече -- и уходит обратно в контору, где всю ночь горит закопченная керосиновая кухонная лампочка.

В темных логовищах люди начинают шевелиться на нарах. Потом волна проходит по бараку, все подымаются сразу, а дневальный кричит пронзительным голосом: Из сушилки он принес гору тряпья и свалил ее на пол у двери.

Каждый выискивает в ней свои вещи, отданные вчера вечером "на просушку". Отдельно лежит куча вещей из починки. На каждой вещи бирка. Всю ночь в починочной мастерской латают и чинят изодранные лохмотья заключенных, кладут латы на латы, стягивают шпагатом распадающиеся опорки, чтобы заключенные могли утром выйти в них на работу.

Люди ругаются и мечутся, разыскивая свои вещи. Одному нехватает "луней", другой получил ватные брюки непочиненными, так как они уже не поддаются починке, и клянет на весь барак, третий ищет, кто взял его бушлат и оставил ему свой короткий и грязный. Тем временем дневальный нанес воды в бочку и рядом поставил ведро кипятку. В рабочих бараках мало кто имеет мыло и полотенце, люди черны и грязны, многие не моются от бани до бани.

Большинство ополаскивается из кружки и утирается рукавом. Не стоит охорашиваться, все равно не выйдешь из грязи. Да и времени. Под окнами кухни уже стоит очередь. Стахановцы отдельно, первый и второй котел отдельно. Зимой, во мраке и на градусном морозе коченеют пальцы в драных рукавицах, легко потерять талон. Кто потерял -- ничего не получит и проголодает до завтра.

За окном один человек принимает талон, отрывает половину, а другую возвращает -- это на ужин. В роли талонов функционируют старые трамвайные билеты из Ленинграда, самодельные билеты с подписью табельщика и печаткой конторы -- и всегда загадочным 36 образом поступает в кухню больше талонов, чем их выдал Продстол. Там за столом уже сидят тесным кругом закутанные на выход люди и торопливо хлебают. Другие едят в глубине нары, где лежит их лагерное имущество: В бараке смрадно и тесно.

Открывается дверь, на пороге является нарядчик и по списку выкликает фамилии освобожденных на сегодня от работы. Освобожденные лежат среди общего шума. Подъем не касается. Они встанут позже, когда бригады выйдут, лагерь опустеет, и под окном кухни не будет очереди. Бригадиры собирают и выводят людей на вахту. Со всех сторон тянутся из дверей бараков вереницы заключенных. Это какие-то похоронные шествия: Все эти люди идут против воли.

Не легкое дело -- собрать к вахте человек. Каждая бригада строится отдельно. Бригадиры с проклятьями мечутся от вахты в барак и обратно. И, наконец, как бешеные псы, срываются по баракам люди 2-ой части, -- нарядчики, помощники коменданта.

Обыскивают нары, проверяют, кто свернулся клубком под бушлатом, заглядывают под нары. Ищут укрывающихся от выхода на работу. Много попряталось в отхожих местах и во всех закоулках, но от нарядчиков укрыться нелегко.

Со всех сторон с ругательствами и побоями ведут людей к вахте. Нарядчиком не может быть. Это самое трудное дело в лагере, для которого нужны люди сильные и беспощадные. Сами они не работают -- их дело заставить других работать.

В большинстве случаев пойманный "отказчик" жалуется на слабость или на болезнь. На вахте 37 во время развода стоит дежурный Санчасти -- лекпом или врач. Времени на разговоры с отказчиками. Им ставят термометр, и если нет повышенной температуры, то ничего не поможет.

Кто-то жалуется на грыжу, на резь в животе. Врач машет рукой и уходит. Растворяются ворота, при них стоит все начальство лагеря, масса стрелков. Форменные фуражки, папахи, ружья с примкнутыми штыками. Бригады вызываются по порядку. Каждую просчитывают и отмечают на деревянной доске у дежурного стрелка. Люди стоят по два. В первой двойке -- бригадир. Он проверяет, все ли получили "инструмент": Двери инструменталки открыты, и для каждой бригады отложен ее инструмент, а для стахановцев и лучших рабочих полагаются отборные пилы и особенно-заботливо отточенные топоры.

По пути следования к месту работы не разговаривать, сохранять порядок, из строя не выходить. В случае неповиновения применяю оружие без предупреждения. Молодой стрелок выговаривает заученные слова залпом, как урок, и с таким напряжением, что люди смеются. Когда он запинается, ему подсказывают. Каждый зэ-ка каждое утро слышит эти слова. Он слышит их тысячекратно, пять лет и десять лет, как рефрен всего своего существования. Когда он выйдет из лагеря, где бы он ни поселился, эти слова будут звучать в его ушах.

Когда закрываются ворота лагпункта за последней бригадой, конторским еще остается час до начала работы. Можно не спеша одеться и "позавтракать". По этому сигналу люди в бараках выходят на площадку у вахты и их считают.

Выходят все, даже больные, кроме лежащих в стационаре. Дневальные и занятые важным делом люди остаются. В каждый барак заходит стрелок или помощник коменданта. Сообщение между 38 бараками прерывается.

Каждый замирает на своем месте. Считают долго, ошибаются, считают сначала. Тем временем гонят в карцер группу "отказчиков", которых обнаружили уже после "развода". Теперь уже поздно вывести их на работу, так как нет стрелков, которые бы вывели их за вахту и провели к бригаде.

В карцере они будут посажены на штрафной паек: За отказ от работы они получат несколько суток карцера "с выводом на работу". Это значит, что на следующее утро их прямо из карцера отведут на развод, а вечером после работы, прямо с вахты, "завшизо" заберет своих людей обратно в карцер. Если же "отказчик" проявляет упрямство, и на второй день тоже не желает выходить на работу, то дело становится серьезным.

К нему придет в карцер "воспитатель". Не забудем, что мы находимся в исправительно-трудовом лагере, здесь людей исправляют и перевоспитывают. Человек из КВЧ примет все меры увещевания и внушения. Упрямый отказчик, которого не сломают несколько дней карцера и голода, имеет шансы добиться того, что власть пойдет на уступки. Причина большей части отказов -- непосильная работа. Если не поможет увещевание, составляется "акт" о злостном невыходе на работу.

Акт составляется бригадиром и комендантом или другими лицами, на нем обязательно имеется пометка врача, что данный зэ-ка по состоянию здоровья на работу годится, и пометка начальника лагпункта, что он одет, обут и удовлетворен довольствием. Этот акт передается в 3-ью политическую часть. Когда таких актов накопится несколько десять или большетретья часть придет в движение и сделает.

Список расстрелянных за многократный отказ от работы будет отпечатан в Медвежегорске, и копии разосланы по всем лагпунктам ББК.

Придет такая копия и на ой квадрат. Начальник Петров поставит отметку: И воспитатель объяснит непонятливым "западникам", что в лагере никого работать не заставляют, но за отказ от работы судят и приговаривают к высшей мере.

Комендант Панчук идет по лагерю. Комендант -- человек вольный, со скуластым лицом, буйным чубом и манерами казацкого урядника. При его входе в барак раздается команда: Зычная брань Панчука слышна.

В одном из бараков он находит беспорядок: Он с величайшим презрением оглядывает дневального и спрашивает: Дома тоже так жили? И дневальному Киве, старому согбенному еврею, который по-русски не понимает ни слова, командует: Вымыть -- вычистить -- вытереть -- вымести -- понятно?

Убрать, прибрать, под нарами, на нарах, снаружи, внутри! Панчук молодцевато вбегает в контору и застает кабинет начальника на запоре. Панчук прищуривается, долго смотрит на меня, и я чувствую, что рука у него зудит треснуть меня по уху.

И Панчук показывает мне, как без ключа можно входить в запертые двери. Когда я пробую передать ему бумаги, назначенные для коменданта, Панчук быстро машет рукой и скрывается. Читать он не мастер, и каждая писанная строка возбуждает в нем недоверие и опасение. Если на бумаге начертано рукой Петрова "передать коменданту", то я обязан это сделать, но как заставить коменданта принять бумагу, 40 да еще расписаться в получении? Моя должность полна непредвиденных трудностей. Ничего нет, и все надо добывать самому.

Для важного отчета в Медвежегорск нужен конверт. Конверт надо сделать самому. Клочок бумаги -- величайшее сокровище в лагере. Для конверта нужен клей. И клей надо сделать самому.

Просить нельзя -- это наивно и возбуждает досаду начальства. За недостатком бумаги, таблицы, сводки и отчеты пишутся в лагере на дереве -- на фанере. Из дерева же делаются пуговицы и лопаты, ложки и миски. Это единственное, что есть на месте в достаточном количестве. Но западники так беспомощны, что теряются, когда надо соскоблить с фанеры вчерашнюю запись. Да вот же оно -- стекло. Выходит на двор, и под окном, под ногами находит в минуту кусок битого стекла.

Западники ничего не умеют. Ни отворять замка гвоздем, ни скоблить фанеру стеклом, ни зажечь лампу без спичек, ни работать на голодный желудок. На ом квадрате нет электричества. Керосина так мало, что его не выдают в рабочие бараки. Западники не умеют обращаться с керосиновыми лампочками, разбитыми и заржавленными, где фитиль -- не фитиль, машинка не держится, а стекло надтреснуто.

Если есть керосин, то фитиль -- негодный. Если есть фитиль, керосин не горит. Машинка выпадает из резервуара, и когда Петерфройнд водружает стекло, оно лопается у него, и мы бледнеем от ужаса. Увидев разбитое стекло, комендант впадает в неистовство.

Где я стекло возьму? Лучше бы ты себе 41 голову разбил, фашист проклятый! Голов у нас хватает, а стекол нет! В последнюю минуту все улаживается самым простым образом. В одном из бараков дневальный откуда-то раздобыл лампу, и Петерфройнд, маленький гном, в сумерки прокрадывается туда и ворует.

На сегодня мы спасены: Отработав двенадцать часов, вливаются сплошным потоком через вахту бригады. Но до отдыха им. Истерзанные, испачканные, мокрые люди смывают с себя грязь и пот и бегут становиться в очередь за едой. В темноте стоят цепи под окнами кухни -- под открытым небом. В средину ужина врывается сигнал на вечернюю поверку. Зимой считают в бараках, летом все выходят на двор, стоят долго и терпеливо.

После ужина и поверки надо немедленно скинуть с себя мокрое и рваное платье, иначе дневальный не заберет его на просушку и починку. В девять часов или в половине десятого -- отбой. На столе среди барака тускло тлеет коптилка, за столом, уронив голову на руки, сидит ночной дневальный и борется со сном.

Если ночной обход застанет его спящим -- снимут с работы, и в карцер. Только в двух местах до позднего вечера толпятся люди.

Одно место -- это амбулатория. При населении лагеря в человек нормально, если от 50 до человек придут вечером на прием. Не всем предоставляется освобождение. Оно дается с трудом. Лекпом отвечает за свои действия, и если число освобожденных им слишком велико, то он через несколько дней получит запрос из центра. Лекпом рискует местом, если будет слишком либерален.

Освободить всех, кого следовало бы, он не. Первые 30 человек освобождаются легко, но потом -- когда толпа под дверьми не редеет -- отношение к людям меняется. Никакие жалобы, никакие раны не производят впечатления. Врач, мимо которого 42 прошло уже человек 60, смотрит равнодушно, говорит "иди работать", не глядя.

Уже освобождено больше, чем полагается, а люди ломятся в двери. Но на этот случай имеются здоровые санитары, с которыми лучше не пробовать драться. Поздно вечером список освобожденных идет к нарядчику. Больной, уходя, подозрительно оглядывается на врача: Врач не говорит ему своего решения.

На следующее утро перед разводом больной не слышит своего имени в списке освобожденных, который громко читает нарядчик. Второе место, где вечером только начинается жизнь -- это кабинет начальника и комната бригадиров, где составляются "рабочие сведения".

Это -- нелегкая работа. Дается детальное описание работ, произведенных каждым звеном и каждым отдельным человеком, в 2 рубриках: Отдельно приводятся больные и отказчики. Составить "сведение" -- далеко не просто: На основании этого документа табельщик "Продстола" начисляет каждому члену бригады хлеб и котловое питание, -- и на третий день от даты "сведения" зэ-ка получает талон и пайку хлеба "по выработке".

Заполняя сведение, надо учесть много разных обстоятельств: Надо уметь считать, и уметь приврать, и обыкновенно бригадир составляет 43 "сведение" не сам, а с доверенным лицом своей бригады. Стахановец и так получит 4-тый котел, а и процентник выиграет 2-ой котел и лишний кусок хлеба. Надо накормить бригаду с помощью комбинаций на бумаге. Всеми средствами натягивают нехватающие проценты. Голодные и непривычные люди этого сделать не могут. Тогда им прибавляют "подноску на 40 метров", -- как будто они приносили бревна для распилки на расстояние 40 метров.

Нормировщик и десятник смотрят на этот фортель сквозь пальцы: Если брать буквально предписания свыше, то все бы вымерли с голоду. Потом процентами обеспечиваются его друзья и помощники. Потом пишут проценты тому, кому нельзя не написать: Есть, напротив, такие, которых бригадир хочет выжить из бригады или наказать. Первое правило лагерной мудрости: От него зависит твой хлеб, и часто, чтобы накормить бригаду, он рискует собой, записывая в "сведение" подвиги, которых не было и быть не могло.

В 9 часов из-за зоны приходит начальник, и кабинет его заполняется народом. Кабинет -- голая комната, стол с керосиновой лампой, кругом под стенами -- табуреты и скамьи лагерного производства; на стене портрет Ворошилова и таблица "не пей сырой воды" или огромное изображение вши с надписью "рассадник сыпного тифа".

Сходятся руководители работ, лесные мастера, ответственные люди. Сидят до полуночи и позже, 44 дымят махоркой и выпивают огромное количество сырой воды, за неимением кипяченой. Петерфройнд то и дело бежит к кипятильщику -- закипела ли вода? Обсуждаются распоряжения из центра, результаты за прошедший день и составляется самый важный документ лагеря: Разнарядкой называется план работы на завтра: Начинаются тяжкие торги с отдельными бригадирами.

Дашь -- получишь 10 пачек махорки на бригаду, не дашь -- сниму с работы". Бригадиры, поочередно вызываемые в кабинет, мнутся, разводят руками, отнекиваются, торгуются, ставят условия: Если они выполняют задание, значит, могут его и перевыполнить.

Дело начальства -- нажимать. Нажимают добром или угрозами. Из кабинета несутся то громовые раскаты смеха, то добродушная ругань, то удары кулаком по столу и яростная ругань. Ругань, впрочем, при всех случаях: То и дело раздается команда из кабинета: Он посылает будящего к чортовой матери, не хочет одеваться и понимает, что от разговора с начальником добра не будет: Поэтому не раз и не два приходится звать такого 45 работягу, и он начинает одеваться не раньше, чем припугнут его тремя сутками карцера и стащат за ноги с верхних нар.

Пока начальники совещаются в кабинете, под дверью в маленькой передней комнатке стоит толпа вызванных и невызванных, которые сами пришли с претензиями.

Одного обокрали; другого избили; третий пришел показать свое нагое тело и просить, чтобы выписали ему на завтра целые штаны. Драматическая борьба разыгрывается вокруг нескольких одеял, которые имеются в вещкаптерке. В конце концов они достаются герою дня -- бригадиру, который показал лучший результат дня и обещал его перевыполнить на завтра. Все стянут цепкие руки, в особенности бумагу, нужную для курения.

Люди сидят на подоконнике, расселись на корточках вдоль стен, тесно обступили стол, босые, нечесанные, с голой грудью, в распахнутых бушлатах. Ничего не слышно в шуме, и кончается тем, что всю толпу ожидающих, вместе с разбуженными зэ-ка, которые ожидают, чтобы их посадили в карцер, с неистовыми проклятиями и толчками выгоняют на двор. Наконец, вечерняя сессия закончена, и все расходятся. Дежурный по конторе садится за опустевший стол. Ночь -- время передачи и приема телефонограмм и сводок из лагпункта в отделение, и обратно.

Днем -- провод перегружен и сговориться невозможно. Телефонист и коммутатор находятся на вахте; и туда надо звонить, чтобы получить соединение. Еле-еле, чуть слышно, доходят слова приказов. Лагерь погружен в темноту. Только на вышках, где часовые, горит свет. Лес шумит кругом, порывы ветра сотрясают его вершины, из леса несется рокот и ропот, как при морском прибое.

И всю ночь дико воют собаки охраны. Человеку, сидящему за столом, все это кажется сном. Как он попал сюда? Стрелки идут по баракам, заглядывают в контору, перелистывают бумаги на столе дежурного. В два часа ночи трещит телефон, и диспетчер отделения сообщает, что подан состав в 18 вагонов на такой-то участок для нагрузки.

Этот состав подан с опозданием в 36 часов, но все равно -- раз он прибыл, он должен быть нагружен немедленно, ибо за простой вагонов отвечает начальник из своего кармана, а зэ-ка -- перед начальством. Дежурный звонит на вахту, просит разбудить начальника. Дежурный бежит к старшему нарядчику. Старший нарядчик Гриб торопливо одевается. Ему предстоит поднять среди ночи бригаду грузчиков, которая вернулась поздно вечером и спит каменным сном после своих каторжных 12 или 15 часов.

К ним сейчас войти -- все равно что укротителю в клетку с хищными зверьми. Нарядчик прежде чем войти в их барак, украдкой крестится. Разбуженные люди рычат и огрызаются, зовут в свидетели бога и чорта, что они свое отработали, ноги у них не стоят, руки и плечи разбиты. Пробует то лаской, то угрозой. Бригадир приходит ему в помощь. Начинают вылавливать более смирных, послушных. Когда трое-четверо поднялись, легче говорить с остальными.

Входит начальник лагпункта, встревоженный, злой, невыспавшийся. С обеих сторон бешеные лица, исступление, отчаяние. Эти ночные сцены вывода на работу изнеможенных, пьяных от усталости и желания спать людей полны грозового напряжения.

Столкновение зэ-ка и администрации всегда кончается победой нарядчиков и начальников, за которыми весь аппарат власти, штыки, револьверы и распоряжение скудным лагерным пайком.

Липецкий омбудсмен устроил поездку в Елецкий Вознесенский собор осужденным по тяжким статьям

Через час или два бригаду выведут. Но пока идет уговаривание, весь лагерь неспокоен. В соседних бараках просыпаются люди, подымают головы: Единственная возможность для них вернуться в лагерь и отдохнуть -- это отправить этот проклятый поезд. И снова тихо в лагере. Час идет за часом. И, наконец, сухо шуршит телефон в конторе. Это вахта сообщает, что время давать подъем: Дежурный запахивает бушлат и бредет на улицу. Через минуту слышны глухие гулкие удары камнем о рельс: Это основной закон советской жизни.

Кто не работает, тот не ест. Ваше спасение в работе. Если вы слабы, то работа вас сделает сильными. Если вы больны, работа вас сделает здоровыми. Кроме работы, нечего вам делать в лагере, а если вы не будете работать, то погибнете". Каждая работа в советском лагере была нормирована немилосердно, из расчета на полное использование сил здорового русского мужика.

Чем легче была работа, тем больше была норма, которую надо было выполнить. В последнем счете все работы были равны и сводились к эксплоатации до последних пределов физической силы и выносливости. В лагерях нет легких работ. Плести веники или полоть грядки -- легче, чем работать в шахте или носить тяжести, но самая легкая работа превращается в мучение, если норма превосходит силы. Мы никогда не были в состоянии сделать то, что от нас требовалось, чтобы быть сытыми. Чем больше мы голодали, тем хуже мы работали.

Чем хуже мы работали, тем больше мы голодали. Из этого порочного круга не было выхода. На 48 квадрате столкнулся советский метод с живыми людьми. Был уважаем в уголовном мире, а теперь ни одна порядочная камера его не примет. Так подбиралась прес с-х ата. Тайга, "фуфлыжники" не заплатившие карточный долгпритесняемые в других камерах. Менты могли эту бригаду впустить в любую камеру, начиналось побоище.

Сколько изнасилованных, искалеченных, убитых было на их совести! Вернее, на отсутствие. Бессилие и страх ползучей заразой распространялись по тюремным коридорам. Пополнение шло и за счет страха перед прессом, и за счет страха прессуемых, и за счет подкупа администрацией, и за счет упоения вседозволенностью.

Какова дальнейшая судьба Тайги? Погулял он как следует. Хотя и сам, и администрация держали дату его освобождения в тайне, стала она известна на свободе. Связали ментов, переоделись в форму. Автомобиль развернули поперек дороги, начальника патруля поставили под ножами. Ментам в воронке отдавался приказ: Переодетые ментами уголовники подошли к машине, охрана вылезла, вылез и Тайга.

Его несколько раз ударили ножом и нападавшие скрылись. Его прооперировали в Елецкой больнице и сразу после операции куд а-т о увезли. Шедшие со мной этапом ребята из Сибири сообщили: Тайгу вновь судили, недавно убит в Красноярской зоне. Пресса заработала равномерно, по заведенному порядку.

Крайностей, убийств, изнасилований, членовредительства стало меньше. Параллельно психологический пресс усилился, методы его отшлифовались. Редко кто из прессуемых способен оказывать активное сопротивление; круго м-т о все сломались.

Не на кого равняться и бояться осуждения некому. Пресс начал не столько резко ломать зеков, сколько изменять их, "перевоспитывать", по ментовской терминологии.

Итак, в подавляющем большинстве случаев прессуемый сразу оставляет попытки сопротивления. Заглянем в одну из прес с-х ат, где бригадиром Зенкин по кличке Москва.

Большинство прес с-х ат находится на старом корпусе, в тупиках буквы "Е". Беднягу уже побили, он "опустил гриву". Численный перевес вроде бы минимальный. Смутная надежда закопошится в душе. Зенкину понравился шарф новичка: Новичок промедлил с буйным изъявлением восторга, радость "задарить" оказалась ненатуральной. Вася, получи с него! Заключается получалово в нанесении ударов кулаком по лицу. При этом провинившийся должен стоять смирно.

Начни он трепыхаться, кинется бить вся камера. Уклонение строго карается, в чем новичок быстро убеждается. Он и получил, но без усердия. Возможно, идея сговора прессуемых еще не оставила его, или сработало природное отвращение к должности палача. Недобросовестность новичка не укрылась от глаз внимательного Зенкина: Н у-к а, Чахотка, получи с него за это".

Урок не прошел даром. Когда прессуемого бьет вся хата, новичок тоже не жалеет ног и кулаков. Москва умный тиран, в совершенстве овладевший наукой власти.

Талант его менты в землю не зарывают. Пушкарев, бывший у Зенкина в поддержке, со временем сам стал бригадиром в другой прбс с-х атв. Пока он учится, жизнь в прессе идет проторенной колеей. Главное внимание менты обращают на работу. Работа бывает с выводом в рабочие камеры и. Лишние передвижения ни к чему, работу в камеру приносят. Зеки крутят "шарабешки", маленькие такие пластмассовые пластинки. Читатель верно покупал такие? Тогда он заплатил деньги не только за труд.

Работают прессуемые от подъема до отбоя. Впрочем, хитроумный Бодя и в туалете не признавал простоев. Сидит зек на "толчке", крутит шарабешки. Ментам выгодно подобное положение дел. Зекам записывается только норма, плюс процента перевыполнения. Разница, естественно, в карман ментам.

Вообще с работой процветают всяческие махинации. Meнты гребут большие, живые деньги. Понятно, их отношение к тюремному производству тоже самое живое. Вот почему битие определяет бытие прессуемых. Мол дело полезное, сразу работать научатся, рубль отоваровки на продукты получат. Там их живо научат работать. Хронических "лентяев" бьют всей хатой. Называется все это работой под напором.

В прес с-х ате Зенкина царствует коммунистический стиль. Подобный стиль сохраняется и в еде. Нет, Зенкин не отбирает малюсенькие кусочки мяса из обеденной баланды у прессуемых. Внимательные к чужому горю прессуемые сами отдают кусочки Зенкину. Как же, он, бедолага, столько уже на крытой просидел. Раз в месяц отоваровка. Отовариваются все, как замечательно работающие. Нет, Зенкин не отбирает повидло у прессуемых. Они сами предпочитают не. Ну не хочется человеку!

А поскольку все в дружной хате общее, то и съедается без всяких там оставлений доли воздержавшимся. Так что политик о-в оспитательная работа у него на высоте. Социализм, советский образ жизни, коммунистические идеалы не обходят зеков стороной. А что прессуемые не поймут в теории, Зенкин объяснит на практике. Его камерный "развитой" социализм очень весом и реален. Порядок в камере Зенкина идеальный. Ей обеспечено первое место во внутритюремном соревновании по всем показателям.

Впрочем, переходящий вымпел почти не переходит-здесь его место. Камера Зенкина выглядит блестяще. Знаю, сам заглядывал в глазок. Везде салфеточки, занавесочки, коробочки. Периодически бросаются лозунги типа: Ка к-т о раз Зенкин обнаружил дырку на любимой салфеточке, покрывающей бачок с водой.

Гнев владыки был праведен и неудержим. Действительно, если еще и учесть, что курят они в основном сигареты, махорку любят прессуемые. Кто будет халтурить с того сам получу". Происходит получалово вкруговую, по очереди каждый прессуемый бьет каждого прессуемого. Не зря у Москвы первое место в социалис Как никто другой он использует психологические методы, учитывает человеческий фактор. Это у Зенкина брат получал с брата. Это у него в камере радостная, веселая обстановка.

Все делается играючи, со смехом, дружно. Раз прессуемый мрачен, не весел, значит обижен на остальных, замышляет недоброе. Золотая середина находится методом проб и ошибок. В камере Зенкина стоят на коленях не только в переносном смысле, но и в прямом. Есть такая форма бригадного порицания. Особенно часто стоят на коленях имеющие на них татуировку в виде звезд. Иной раз, для всеобщего развлечения, сажают ког о-н ибудь в лягушку. Ведут меня на прогулку.

Навстречу Зенкин с сокамерниками, второй надзиратель не успел еще их завести в камеру. Како й-т о довоенный до отчаяния прессуемый бегом рванул по коридору. Видно решил удрать от прессовщиков, добежать хоть куд а-н ибудь. Менты остались меня сторожить, зеки бросились за беглецом. Схватили за руки и ноги, внесли в камеру.

Мент хладнокровно закрыл дверь, посмотрел в глазок. Потом щегольским движением закрыл. Понятно, что за зрелище он увидел К беглецам прессовщики применяют превентивные меры. Привязывают веревочками за хлястики телогреек и ведут на прогулку. Бывает, по коридору шествуют поддержка и бригадир, управляющий упряжкой прессуемых.

Попадается навстречу высокий чин администрации, пройдет мимо, ничего не заметив. Наши доблестные работники внутренних дел, коммунисты, офицеры. Заместитель начальника тюрьмы по режиму содержания майор Пронин.

Бригадиры перед режимом трепещут. Они знают, кт о-т о из поддержки всегда работает на Пронина, докладывает о происходящем в камере. Выяснить, кто наседка не. Заметим, наседок все не любят, а бригадиры не менее. Наседка не слишком усердствует в доносительстве. Золотая середина его устраивает.

Если выявят, сам попадет под пресс. Бригадир найдет "объективную" причину. Иной раз честолюбивый наседка старается свалить бригадира, занять его место. Ту т-т о и начинаются всевозможные комбинации.

Двое, подозревая друг друга в работе на Пронина, пытаются сговориться против бригадира. Бригадир сговаривается с одним, внимательно следя за другим. Ситуация осложняется тем, что в камере, почти наверняка, сидит наседка и от" кума".

Капитан, начальник оперативного отдела. Власти имеет меньше Пронина, а возможностей. Его занятия "разведка" и "контрразведка", взаимоотношения между зеками. Кум, умело нажимая на свои тайные пружины, зачастую обходит режима.

Однако абсолютно выполняется одно правило: Естественно, о положении на крытой знают и Управление, и елецкий прокурор, и Главное управление. Заместитель начальника тюрьмы по политической части, майор, не помню как зовут, исполняет должность пряника.

Обволакивающий взор, добродушный характер, располагающие манеры. Вызовет зека к себе в кабинет, вникнет в личные неурядицы. Удивится и пообещает помочь обиженному администрацией.

Правда, после откровенного разговора, наивные его собеседники почем у-т о попадают к Боде, Москве, Пушкарю Но наивны, как правило, зеленые новички. Месяц жестокой борьбы за выживание самых тупых делает великими знатоками человеческой натуры. Суть службы начальника мед.

Это он с бригадой ментов усмирял непокорные хаты в период ломки. Питает исключительное пристрастие к терапевтическим диагнозам: Его и не было в тюрьме! Вот наиболее выдающиеся работники. Далее идет сошка помельче: Вообще, у ментов елецкой крытой блестящая репутация. Как там теперь дела с прессами в Афганистане? Живет прессуемый в прес с-к амере.

Обстирывает бригадира и поддержку, много работает, мало ест, немного спит. Бьют его черствыми булками по голове, сажают в лягушку, ставят на колени. Хотя, с другой стороны Наконец, перевоспитавшегося и осознавшего переводят на новый корпус.

Зря, внезапно, по прихоти, бить не начнут. Кусочками мяса делиться не принято, как и обстирывать ког о-н ибудь. Работать приходится много, но делится труд равномернее. Утром выводят в камеры производственного этажа. Протягивают и режут стальную проволоку для "Кроны"изготавливают пластмассовые формы элементов. Восемь часов зек дышит графитовой пылью.

Зимой стены "плачут", сочится вода. Наверное каждый десятый зек болел или болен. Особенно много чахоточных на крытой. Иногда, глядя на "Жигули", я думаю: Какому количеству каверн и туберкулем обязаны они своим созданием?

Нет, я не призываю владельцев машин теперь ходить пешком. Нет, я не призываю Запад наложить эмбарго на импорт "Жигулей". Изменится разве чт о-н ибудь? Есть в ией бригадир и поддержка, есть миллионы прессуемых. Страх угодить в пресс- главный фактор исправного поведения зека в "нормальной" хате. Вот Р, с которым я сидел. Пытался поднять против него бунт, попал под пресс. Купил освобождение из пресса согласием работать на Марончака, осведомлять обо всем и обо. Получилось так, что Р.

Вообще, невозможно в подобном повествовании не сказать немного о. Разные были перепетии, с разным сидел народом. Единственная на всю крытую. Конечно, сокамерники для меня подбирались, пусть даже и не. Как глупо запутывалась в собственных интригах! Например Катаев, с которым я сидел, наседка Пронина, работал на.

За два дня до окончания срока меня крутили по статье 19 0-п рим распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Свидетелями были менты и часть бывших сокамерников, пошедших на это под угрозой пресса, за обещанные льготы. Человек большого мужества, притворно согласившись быть осведомителем и свидетелем, он хорошо помог в разоблачении беспредела.

Многое я узнал от Р, от других зеков. Сама администрация помогала своими хитрыми глупостями. Помогали разные люди, в разных камерах, хозобслуга и, даже, менты.

За переданную записку, за отправленное письмо, за смелое слово, за то, что не сдали лишний раз За несколько месяцев до раскрутки администрация отдала приказ: Пресса заработали в холостую. Сразу после подъема раздались крики избиваемого зека. Потом хлопнула дверь камеры. Дежурный по тюрьме вывел бригадира в коридор и, по случайности, остановился недалеко от моей камеры. Немного позже за грохотом моторов крики не были бы слышны.

Два зека наотрез отказались заходить в одну из камер. Прыгнули к окну в коридоре, разбили стекло и пригрозили вскрыться, если их попробуют в камеру запихнуть. На этот раз администрация уступила. Тайная война с администрацией, добыча информации и ее переправка, интриги и контринтриги могли бы составить отдельное повествование.

Лучше получить новый срок, чем прожить день в прессе. Конечно, как политический, я находился в привелигиpванном положении. Знал, что по своему усмотрению администрация в пресс не кинет. Давил и общий страх, пресса слева, пресса справа.